neverov - Мечтать запрещено

К списку
СообщениеАвторДата/Время
Мечтать запрещено
neverovср 01 авг 2007 18:52:04

    Время остановилось. Тени замерли. В холодном мутном осеннем воздухе застыли чуть заметные, но пронзительно горячие осколки прошлого. Они ослепляют и заставляют отвести взгляд. Но только благодаря им можно увидеть путь в этой холодной мгле.

    Я сижу в коридоре какого-то непонятного места. Я не знаю день сейчас или ночь, лишь в вдалеке теплится желтым светом одинокая лампочка; но здесь не темно - я отчетливо вижу свои руки - темные с коричневым оттенком от едкой ржавчины находящейся вокруг меня. В руке у меня широкий черный нож, у него, как мне казалось, самая острая лезвия - с ней будет легче. Я чувствую спиной холодную бетонную стену, влажную и шершавую – мне кажется, я врос в неё, и сквозь мой позвоночник прошли тысячи нитей-нервов, связывающих меня с этим местом. Любой его движение я ощущаю и вздрагиваю от боли. Любой лучик света, проникший через щель в стене, ослепляет меня, я глохну от шепота и скрежета старых прогнивших чугунных труб. Я не могу пошевелиться. Этот серый коридор поглощает мою волю, я даже не могу поднять руку и наконец-то завершить дело, начатое уже месяц назад. Неужели это все еще страх - страх, что в тебя проникнет эта темно-синяя бездна, и ты утонешь в ней в вечном поиске свободы и надежды на счастье. Но ведь я об этом только и мечтал. Неужели я не могу просто опустить эту серебряную грань света лезвия на свои вены, бессмысленно переносящие бардовую жидкость чем-то похожую на эту проржавевшую влагу на стенах коридора. Я не знаю чего еще мне ждать от себя, если я уже познал всю бесконечность пределов своей слабости. У меня уже нет сил сопротивляться этим стенам, они полностью проникли в меня.
    Наркотическая пелена взяла верх, я умиротворенно закрыл глаза, ещё сильнее прижался в ржавой стене и повалился на бок – теперь всем телом ощущая смиренность этого места. Скрежет и боль стихла, меня уже не беспокоил луч белого света из трещины. Я уже был полон стремления закрыть выгоревшие веки и пролететь над местом сражения средневековых рыцарей, магов и колдунов, над вековыми дубовыми лесами, раскинувшие свои ветви над полянами, где резвились сказочные эльфы и гномы, пролететь над широкими зелеными долинами, на которых маленькие фигурки крестьян собирали урожай винограда и неведомого фрукта, отведав сок которого люди забывали о своих несчастьях и бедах, начинали радоваться каждому восходу солнца. Из-под ваты облаков хотел я рассмотреть суровые, покрытые снегом шапки горных вершин, где скрываясь от людских глаз, живут маги и драконы, служащие верную службу во имя равновесия добра и зла в этом мире.


    Человеческая память невероятно сумбурная вещь. Иногда здесь могут возрождаться образы, которые были по частям вытворены из сознанья казалось бы бесконечными попытками забыть и начать все сначала. Эти образы непременно сопутствуют человека в его жизни, сжигая его рациональный ум и непременно ведя его к хаосу. Может быть эти образы и есть отдаленные отклики выцветшей души, забитой в глухое пространство между оковами смирения и покоя. Но иногда они насквозь прожигают структуры разума, когда долгое время нельзя видеть в окружающих вещах ничего кроме раскаленных отражений прошлого.
    События, произошедшие за последний год, никак не могут быть смыты новыми впечатлениями, и я думаю, что лучше будет оставить их навсегда.
    У меня была обыкновенная семья- отец и мать. Мне всегда хотелось иметь еще брата или сестру, но видно понять так ли это на самом деле мне представилось позже. Я никогда не помнил крупных разногласий и ссор между родителями, они обитали тихо и мирно, охраняя уют семейного благополучия и постоянно пытаясь вложить эти основы счастья в мой характер.
    Я любил своих родителей, больше мать, не знаю почему дети питают более яркие и нежные чувства именно к матери. Мне до этого и дела то никакого не было, особенно когда каждый день возвращаясь вечером домой видишь радостные глаза, знакомые казалось бы уже сто лет, смотрящие на тебя с чуткой радостью и безграничной любовью. Любовью, которая возможно сильнее всего на этом свете. И тебе приятно видеть и осознавать, что как бы не старалась ужалить тебя судьба, и какие бы ты глупости не сделал, в этих глазах ты всегда найдешь теплоту и понимание.
    Отец всегда был для меня загадкой - непонятный характер, иногда проявляющийся в неудержимой воли и мужественности, иногда выражающийся в слабости и пьянстве. Он не пил постоянно как некоторые его друзья, для которых нормальным состоянием была одна бутылка водки в день,- если меньше уже плохо - крики и вопли за стеной нашей кухни, больше - и вот уже их бедные жены бегут, громко матерясь скорее для собственного успокоения, по лестничной площадке подобрать и затащить в квартиру осколки их девичьих надежд. Тем не менее несколько раз в год у отца постоянно бывали запои, длившиеся иногда по неделям – как будто что-то ломалось в нем, и на счастливой семейной серой ленте жизни появлялись для него скорее бессмысленные яркие полосы, когда можно было забыться обо всем и всецело наслаждаться безумием своего подожженного разума и тела. Мать всегда боялось этого времени, как боится ребенок темноты ночного закоулка. Нет, отец не был буйным, скорее наоборот он мог по несколько дней вообще не разговаривать и не касаться нас никаким вниманием. Именно в это время можно было видеть спрятанное где-то далеко в его душе чувство отрешенности и беспричастности к этому миру.
    Однажды вечером я заметил, что это чувство захватило и маму. Лишь через несколько дней я узнал в чем дело….


    Не знаю сколько это продолжалось. Проснулся я лишь, когда в окошко заглянуло ничего не подозревавшее весеннее солнце. Я не помнил, что мне говорил вчера отец. Приподнявшись с дивана я увидел на столе лист бумаги, на которым крупным размашистым почерком мой отец повествовал о своем давнем приключении и его последствиях. Всего пол страницы сурового мужского текста, всё коротко и ясно, без лишних эмоций, которые наверно бы здесь ещё более обидели меня. Я холодно прочитал письмо, пытаясь уложить в своей голове произошедшие семейные изменения. Это не вызвало у меня никаких ответных чувств, как чистый белый снег холодными льдинками падает на грязную изъезженную осеннюю дорогу, так эти строки ложились мне в душу. У меня не было сил никак реагировать - я опустил голову на подушку и с силой зажмурил глаза.

    Прошло два дня - всё самое тяжелое было позади. Небольшая группа людей быстро шествовала к автобусу–катафалке, пригибаясь под ещё холодным сырым весенним ветром. Я шел в конце этой замершей процессии, душа была абсолютно пуста, я просто передвигал ногами, не занимая свою голову никакими мыслями.
    Вдруг по дороге на встречу вышла из какого-то закоулка огромных городских кладбищ пожилая женщина, на голове которой, несмотря на холод, был лишь один тонкий черный шелковый платок. Словно небесный саван, развеваясь на ветру, обернул её тело серый выгоревший плащ, который был также беззащитен перед проникающим весенним ветром, как тонкая белая вуаль невесты перед острыми стальными иглами. Но это обстоятельство не отнимало у неё никакого внимания, её взгляд был устремлен далеко вперед, и никакое препятствие не могло встать между ним и казалось бы бесконечно далекой целью, путь к которой будет не так прост, но и не так продолжителен, как дорога уже пройденная этой женщиной до этого безжизненного, но по-своему вечного для неё места. Я внимательно наблюдал за её движением, больше похожем на размазанные шаги пассажира, опоздавшего на поезд, но ещё верившего, что может быть ещё не всё потеряно и он успеет: её взор был направлен на серо-красную глину дороги, она, казалось бы, совершенно не замечала никого вокруг себя, но, тем не менее, ловко обходила каждого человека в шипящей толпе, идущей впереди меня. И когда она проходила около меня – занавес приподнялся, и я почему-то на миг пробудился ото сна, полностью поглотившего моё сознание в эти дни, неожиданно ясно я увидел её лицо, образ которого остался в моей памяти и до сих пор. Бледные, но почему-то неповторимо яркие черты лица, четкие, казалось бы, замершие безжизненные линии, хранившие в себе отпечатки горящих и убивающих чувств. В тот момент в моей голове неожиданно ярко и отчетливо промелькнула история этой женщины, за долю секунд воссозданная и воспроизведенная в моем сознании. Я не знаю, так ли всё было на самом деле, но в тот момент я был уверен в точности своей догадки. Как молнией охватило мой разум безумие, когда эта женщина неожиданно подняла свой взгляд, и я, поймав его, с ужасом подтвердил свою теорию. Это были большие ярко голубые глаза, но боль заключённую в них нет слов описать. Грязная мутно-розовая масса окружала небесно голубую радужку, словно пеленой заволакивая взор этих некогда наверно четких и выразительных глаз. Пелена эта была соткана из тысячи маленьких слезинок, пролитых ею за последнее время, и часть которых яркими бриллиантами блестели на её щеках. И прочитал я в её взгляде те же чувства серого сумасшествия, которые были и в моей душе - видно она тоже увидела в моих глазах что-то страшное, видно также безжизненно выглядела моё лицо и также обожжено было моё сердце. Но видит Бог, после этого мне стало легче: зажглась маленькая свечка у меня в душе, осветившая мне дорогу и давшая мне надежду, что всё пройдет, и останутся лишь добрые и светлые воспоминания, подарившие мне твердый ориентир между огнями добра и зла. Стало легче и, несмотря на дикий вопль этой женщины, нашедшей, наконец, могилу своего сына, погибшего две недели назад. Вопль обезумевшей матери, упавшей на холодную землю в попытке обнять и прижать к себе своего единственного самого любимого и вечно живого.

    С каждым днем весенний ветер приносил в своих мягких лапах всё больше и больше тепла и света. Каждая ночь давала спящим деревьям больше живительной влаги и теплой росы, пробуждающей от зимней дремоты уже зеленеющие кусочки земли, ещё совсем недавно покрытые толстым слоем маленьких замерзших льдинок. Небо уже не было таким серым, и иногда на сияющем небосклоне можно было заметить крошечные точки, которые кружили под лучами солнца и искали в теплом воздухе запах весны и счастья. С каждым днем на улице становилось всё меньше коричневых луж, в которых прятались от испепеляющих лучей времени растворенные в талой воде печали и радости зимних вечеров. Все горести и несчастья испарялись вместе с этой грязной водой в безграничное и всепоглощающее пространство неба. Лишь люди, проходящие по этому высыхающему асфальту, вдыхая пары прошедшей зимы, не видели происходящих изменений, не видели какими высокими и стройными стали зеленеющие деревья, не слышали как ласково и ненавязчиво стал петь ветер на крыше, зовя полететь за ним и остаться в этом вечном весеннем небе. Эти люди лишь жаловались на свои промокшие ноги, на шумные весенние бури, разрывающие небесное окно раскатами молний, жаловались на оглушающие удары грома, выбивающие из памяти горячие осколки прошлого.
    Я никогда не считал себя везучим, помню времена, когда не было сил подняться с холодного пола в комнате и доползти до двери, чтобы впустить в глухое пространство квартиры сырой сквозняк осенней ночи, несущейся впереди моего лучшего друга Мишки, вечно бродившего до утра по холодным улицам города в поисках смысла своего существования, ища его в бесконечных злачных местах нашего района. Я не знаю человека ещё более наплевательски относящейся к своей жизни и судьбе – чёрт бы её побрал, чем он. Ему было абсолютно всё равно, что будет завтра и, какой по величине камень он встретит на своём пути, одно было ясно, он также как и вчера отправится сегодня ночью ловить ветер, сырой холодный ветер, загоняющий плюшевые семьи в их картонные квартиры и заставляющий их, подергиваясь греться, у газовой конфорки, пуская слюни на бутерброд с колбасой. Он свято верил в бессмысленность человеческой миссии на этом свете, знал, что эта ночь так коротка, и, что она не повторится никогда, поэтому каждый день проживал в последний раз. Я не раз гулял с ним черными днями и алыми ночами по освещенным перегоревшими фонарями улицам, по взорванным разбитыми мечтами мостам, по блестящей ото льда замерших слез мостовой, по совсем ещё недавно покрывшейся льдом разочарования речке, ловя белые снежинки первого снега надежд. Я никогда не забуду это время - мы орали во всё горло с крыши старой полуразвалившейся пятиэтажки о свободе, вечном счастья и безумии молодости. Мы верили, что это не кончится никогда – что каждый вечер мы будем встречаться на чердаке моего дома и, ломая себе ноги, будем прыгать с крыши на крышу, ища ту высоту, где мы наконец свернём себе шеи.
    «Я не люблю слабых людей, греющих свою зажатую душу теплом тлеющей навозной кучи, в которой, скрываясь от холодного ветра, ждут своей очереди сгнить тысячи других, таких же довольных и счастливых».
    Лет через десять многие, кто мог бы сказать такое, уже будут заботиться о своих детях, ругая их за испачканные на улице джинсы, в суете будней позабыв о своих прошлых идеалах и устремлениям. Но для некоторых это время просто не успеет наступить, как и не успевает понять боли птица, пытавшаяся влететь в закрытое окно, и умирая, падающая на землю.
    Я не видел своего друга очень давно. Я знал, что он не придет во время всех этих слезливых мероприятий. И я был этому очень рад, да и по другому быть просто не могло, он знал меня другим и нему не зачем было видеть всё это - мне нужно было пережить все одному. Несколько дней я пролежал на крыше, разглядывая небо, не обращая никакого внимания на всё происходящее подо мной. Я старался не думать не о чем, прожить хотя бы пару минут одними ощущениями, запахами весеннего воздуха и криками бешеного ветра. Эти минуты растягивались в часы, унося меня от всех проблем и несчастий, заставляя не верить ни вчерашнему, ни завтрашнему дню, а надеяться лишь на эти минуты, вобравшими в себе целую жизнь.
    Дело шло к вечеру, солнце уже вплотную подошло к линии очертания старого красного кирпичного дома, приподнимающегося из зеленеющего сквера на соседней улице. Я сидел на корточках у железной перегородки с прогнувшимися прутьями, ограничивающей твердую поверхность бетонного бордюра крыши от прозрачного пространства теплого воздуха, неподвластного человеку, занятому только птицами. Я наблюдал не отводя взгляда как медленно и величественно касается поверхности дома заходящее солнце. Какой-то неясный шум не смог отвлечь моего внимания. Лишь потом я увидел, что рядом со мной на том же бордюре уже сидит Мишка, так же пристально наблюдая за движениями теней от этого дома на асфальте. Я ни сколько не удивился его приходу, мы так долго друг друга знаем, что никогда не здороваемся, и понимаю я его почти без слов.
    Так мы молча просидели несколько минут, пока солнце полностью не спряталось за потерявшим детали старым домом, выдавая себя лишь оранжевым рассеянным светом, лившемся по краям этой кирпичной постройки. Я приподнялся и, мельком взглянув вниз, мгновенно оценил высоту пятиэтажного дома, на крыше которого мы сидели, и, не смотря на то, что я видел землю с этой точке уже тысячу раз, это расстояние мне показалось пугающе большим. Я покачнувшись отшагнул назад от края крыши. Несмотря на то, что мне нравилось находиться на крышах высоких зданий, я ощущал некоторый страх высоты. Пару раз я просыпался ночью в холодном поту, пытаясь подсознательно вспомнить подробности кошмара, где я, казалось, часами падал с огромной высоты, цепляясь за выступы бетонных стен дома, ища помощи в проходивших где-то далеко внизу людях, не видевших меня, а лишь постоянно ищущих на земле следы предыдущего.
    -Ты смог бы спрыгнуть с этой крыши, если бы дом горел и, не было бы возможность спастись другим путем? – неожиданно спросил Мишка, наверное заметив, как я резко, оттолкнув перегородки края, отошел в сторону.
    -Наверно.… Хотя даже не знаю… Может быть огонь лучше.… Хотя бы зеваки не будут плевать на тебя, там внизу. Лучше уж потерпеть минуту адскую боль, а потом уже не беспокоится о похоронах, если конечно повезет сгореть до конца,- улыбнувшись ответил я, уловив искру какого-то безумия в глазах Михи.
    Он неожиданно резко развернулся в сторону края крыши и, отперевшись на железные прутья ржавой перегородки, перелез на другую её сторону. Теперь он стоял на самом краю, державшись лишь за дряхлый старый металл этого низкого забора, предупреждавших пьяных кровельщиков от случайных мыслей. Мне даже показалось, что часть его ботинка уже была над пропастью. Он резко отклонился вперед, еще больше перегнув ржавый прут, так что перегородка, нежно хрустнув, перекосилась ещё сильнее. Это заставило меня подбежать к нему поближе, я схватился одной рукой за перегородку, другой машинально попытался поймать какую-нибудь опору в другой стороне, но там ничего не было. Забор оказался удивительно прочным, он как старая ржавая пружина, то сгибаясь в одну сторону, то в другую раскачивался в воздухе, издавая протяжные скрипящие звуки.
    Я уже привык к таким выходкам Мишки. Он часто проделывал подобное, вплетая и меня в эти смертельные игры, но почему-то мы всегда побеждали, точнее сказать она проигрывала. Наверное, просто нам везло. То пробежать перед приближающимся поездом, то спрыгнуть в метро вниз на рельсы, забыв про электричество, то пройтись по краю крыши девятиэтажки, то перейти с закрытыми глазами оживленную трассу - безумным поступкам не было предела, каждый раз он придумывал что-то новое, ставя эти игры долгое время целью своего времяпрепровождения. Каждый удачный ход в этих играх был для него огромной победой, победой жизни над смертью, победой, которая может быть подороже счастья спокойной и счастливой жизни. И я, пройдя через все эти испытания, как никто другой знаю, что ощущение этой победы незабываемо, оно не может быть заменено ни чем. Это радость от восхода солнца после долгой полярной ночи, это безумие первой любви, не знавшей ни предательства ни обмана, это всепоглощающее счастье от теплого летнего вечера на берегу райской реки - все эти чувства вплетались друг в друга, образуя это безумное ощущение, ощущение того, что все это можно потерять, оставив лишь вечные воспоминания. Мы смеялись как сумасшедшие, если в очередной раз удалось избежать глупой смерти, и радовались, что появлялась возможность всё повторить, ведь это счастье так мгновенно, через полчаса от него ничего не останется, тем не менее, именно это нас сближало и делало лучшими друзьями.
    -Ну давай! Полетай немного, а то людям внизу уже стало скучно. Вот зрелище то будет… «самоубийца решился»!- выкрикнул я, стоя около Мишки, и демонстрационно отошел от него подальше.
    -Ты думаешь, я не смогу прыгнуть?- возразил он, опять перегнув металлический прут в сторону пропасти.
    -Нет, конечно. В абсолютном безумии твоих намерений я не сомневаюсь. После всего того, что мы прошли, это кажется просто детской забавой.
    -Слушай, ты прав,- улыбнувшись, воскликнул неудавшийся самоубийца, перелезая обратно через перегородку на более устойчивую твердь.- Это слишком примитивно. Но я могу поспорить, что ты бы и на это не решился.
    -У меня нет сил и желания с тобой спорить, особенно на счет этого бреда. Глупо наверно вот так сдохнуть…
    -Но смерть как и жизнь не напрасны. Я не боюсь не того, не другого. По моему только это делает человека по настоящему свободным и независимым от превратностей судьбы.
    -А может быть лучше просто, жить, не заморачиваясь на всем на этом, получать удовольствие от каждого дня, выкинув из головы все эти глупые идеи свободы и вечной молодости…
    -Ну так живи, кто тебе мешает.… Не знаю, что ты делаешь на этой проклятой крыше. Зачем ты только торчишь здесь уже трое суток. Не понятно…
    -…
    Мне нечего было сказать. Он был прав. Хотя эти его сумасшедшие игры и заставляли меня постоянно видеть во всех вещах образы страха и смерти, по другому я жить просто уже не мог – существование становилось мучительно тоскливым и туманным. Мне нужно было каждый день видеть яркие нестираемые краски жизни, которых не без причины сторонятся все люди, видя в них угрозу своему серому благополучию и покою. Но мне было это необходимы. Может быть, я рационально и не признавал это, но в глубине души я ненавидел весь этот правильный мир.

    Вечер постепенно катился к ночи. Люди на улице стали разбегаться по домам, и нашему передвижению по этому промозглому городу уже ничего не могло помешать. Домой идти совершенно не хотелось. Там пьяный отец… и он… наверное уже сидит в углу на старом провалившемся диване в моей комнате. Пропади все пропадом… До утра еще далеко, а в кармане есть все, что надо для полного слияния с этим ночным городов, кишащим грязными человеческими страстями и беспомощными хрипами тех, кто уже в них не верит. С городом, наполненным стареющими проститутками и пропитанными водкой бомжами, модными элитарными пидорасами, наводняющими дорогие ночные клубы и дорожащими от холода бродяжками, выпрашивающие в переходе мелкие деньги у прохожи. Город с необременными умом хулиганами, готовых убить за медную имитацию дорогого кольца.
    Люди стараются избегать подобных злачных мест, но иногда все же сталкиваются с их обитателями, при этом лишаясь подручных денежных средств, а иногда и здоровья. Обычно у видевших нижние этажи этого города появляется стойкое, паническое отвращение к этим местам. Но только не у меня. Этот грязный и жестокий мир казался, несмотря на процветающие там предательство и презрение ко всему сущему, удивительно честным и понятным. Здесь не нужно было претворяться и лицемерить, все знают, что на темной улице не нужно поворачивать спиной к незнакомцу, если тебе не безразлична собственная жизнь. Здесь не нужно объяснять, что бить надо первым, не дожидаясь ножа в бок. Убей, если так считаешь нужным, или убьют тебя - вот и вся психология. Коротко, но пугающе точно. Здесь не нужно иметь друзей, потому что тут нет такого понятия. Есть знакомые, которые за сотню смогут перерезать тебе глотку. Вот такие здесь райские места.

    -Куда мы идет?- кричал я вслед за передвигающемуся впереди меня огромными шагами Мишке.
    -Я хочу послушать новый альбом Metallikи сегодня и ты поможешь мне его сегодня заполучить
    -Денег у меня нет ни копейки, если ты об этом,.. Да и время то уже десять. Все закрыто давно…
    -Кто сказал, что я хочу его купить.
    Я сразу смекнул, что придется этот диск, получить задаром, то есть украсть. Хотя раньше такой вид развлечения мы не практиковали, предложения похожего характера поступали и с моей стороны. В данном случае не важен предмет кражи, важен сам процесс: внимательно оценить обстановку, выработать четкий план, скрупулезно подготовиться и, наконец, бескровно для нас похитить какую-нибудь безделушку из тщательно охраняемого магазина. Сколько раз, наблюдая со стороны, за служащими банка, закладывающими новую партию свежих купюр в банкомат на улице, я мысленно перебирал в голове до мельчайших деталей план возможного ограбления. Бродя по улицу, я мысленно помногу раз прокручивал все наши возможные действия в этом случае. На улице Неверова есть местный небоскреб: серое мрачноватое 25-этажное здание советской постройки, отсюда видно почти весь город, а ветер здесь дует совсем другой, не такой как там внизу, свежей, как будто несущий запах моря с побережья в ста километрах отсюда. Именно здесь я хотел ранним утром высыпать мешок с деньгами, выкраденный из банкомата. Наверно незабываемое зрелище, когда в этом свежем морском воздухе будут кружиться эти цветные бумажки, ради которых там внизу люди готовы на все.
    У меня в гараже уже давно пылился без дела собранный собственными силами прибор для производства подобия «отравляющего вещества». Это две достаточного размера колбы с газоотводными трубками: в одну из которых наливался глицерин и бисульфат натрия, колба закрывалась пробкой с трубкой и ставилась на огонь. Через несколько минут из трубки начинает струиться едкий, слезоточивый газ, именуемый в науке, как акролеин. Он обладает раздражающим и общеядовитым действием, и вполне мог бы использоваться в нашем мероприятии. При производстве этого газа я несколько раз едва не задохнулся в своем гараже. Газ при охлаждении превращается в жидкость, которую я собирал в металлическую банку с электрическим детонатором. При его взрыве жидкость вновь испаряется и превращает воздух на расстоянии двадцати метров в адское облако, вызывая у людей жуткое слезотечение и кашель. Вещество было очень не стабильно и постоянно самопроизвольно взрывалось. Чудом спасшись от последнего взрыва, опалив себе все волосы, и порядком отравившись, я решил оставить эти эксперименты до «лучших времен». Тем не менее, я уже точно знал, что акролеин действует, и дело только за временем.......

ФомикRe:Мечтать запрещеночт 02 авг 2007 04:02:30
    По форме: "самая острая лезвия" - ?? %) И далее по тексту ошибки того же плана. Чаще всего - ошибочный род или число. Встречаются предложения на три строки (мелким форумным шрифтом). Читать это неудобно.
    Название гораздо интереснее текста)). Похоже на подростковое самовыражение. С моей точки зрения, художественной ценности ваш рассказ не имеет))).
@istRe:Мечтать запрещеночт 02 авг 2007 22:42:00
    Предложение - есть законченная мысль. У вас предложения это даже не начатые мысли. Затем, предложения не вредно согласовывать, а в тексте не дурно иметь сюжетную ЛИНИЮ.

    Коридор непонятного места... Место с коридорами.. Отхожее место - знаю, место с коридорами - нонсенс.

    Запятые - это такая офигенна штука, очень рекомендую.

    В школе учились? Учитесь?.. Помните классе в третьем - разбор предложения по частям?.. Если в жизни нечем будет занять досуг, то попробуйте проделать это со своими предложениями. Это же составит вам и интимную жизнь...

    Герой когда размышляет обычно к читателю напрямую не обращается... ну кроме специфических жанров...

    Да и ошибки вордом хотя бы проверяйте перед отправкой.
ЛизаRe:Мечтать запрещеночт 02 авг 2007 23:50:13
    Аист, гляжу, катком по форому прошелся. Это хорошо.

    Аист, заходите ко мне в блог? Который vtopku.ru
@istRe:Мечтать запрещенопт 03 авг 2007 00:00:02
    2Лиза: ну тут была пара вещей в этот раз...

    Гы у вас там до сих пор не сожгли и не развеяли по ветру пепел Лукьяненко? :)) Непорядок :))))
mlibRe:Мечтать запрещенопт 03 авг 2007 02:28:59
    ?
mlibRe:Мечтать запрещенопт 03 авг 2007 02:29:37
    по-моему здесь отрывок только
    в середине как-будто выдернут кусок
    интересно сколько лет автору

А вы что думаете?
Имя
Пароль Войти
E-mail
Код
Тема
Текст

(Выделите текст)
К списку

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru