Nейт - Двери

К списку
СообщениеАвторДата/Время
Двери
Nейтвт 22 янв 2008 23:43:05

    Ребенок сидел на пузатом, с вылезшими пружинами диванчике, и ножки его не касались пола.
    Он был ещё очень мал, человеческий детеныш, рисующий что-то на огромной столешнице перед собой. Он любил рисовать, и рисовал усердно, высунув язычок, почти ложась животом на стол, тщательно выводя каждую линию.
    Ему было семь. Его ровесники рисовали солнце, луга с деревьями и зеленой травой, цветы, собак, забавные дома-коробки с дымом-винтом, выходящим из трубы. Они тоже высовывали язычки от усердия, так же тщательно изображали каждую линию, крепко зажав в кулачке цветной карандаш. Они были детьми, как и он, а дети всегда рисуют то, что видят.
    И он рисовал, рисовал пальцем на толстой дубовой столешнице, покрытой сантиметровым слоем пыли. Из-под его «пера» выходили на свет шкафы и лестницы с резными перилами, со спящими на ступенях, дремлющими на гобеленах зубастыми тварями. Он рисовал паутину и шкатулки, полные массивных колец и браслетов, большеголовых кукол со стертыми лицами, сломанные манекены с остатками былых роскошных одежд…он рисовал то, что видит.
    Он лишь слышал про Настоящий Мир, слышал от мамы и папы. Но это было давно, очень давно, и сейчас они оба лежат глубоко под полом, в проломе прогнивших досок, и много, много взмахов маятника уже укрыли их мягким пыльным одеялом.
    Он начал забывать о сонце, которое похоже на сверкающий золотой перстень, и небе – потолке из яркой бирюзы, и траве – пышном ковре изумрудного цвета. Он плохо помнил и самые цвета – слишком много было пыли в его Доме без окон, чтобы понять что-то ясно.
    Он один. Раньше с ним были папа и мама, а теперь их нет, их дыхание высохло от пыли. Но ему не скучно. Он бродит по Дому, ныряя в переплетение бесчисленных комнат и лестниц, коридоров и маленьких закутков. Он помнит, куда ведут все открытые двери, и помнит, что не все из них следует открывать.
    Дом всегда меняется, будто строит сам себя изнутри, стирая лишнее, перекраивая уже созданное. И мальчик знает это, и бродит по комнатам, которых нет или только будут, и бережно сдувает мягкие шапки пыли, осторожно, беззвучно дотрагивается пальцами, расправляет старинные пышные костюмы, хранящие следы мышиных зубов и мерных взмахов маятника, перебирает рассыпающиеся в руках кружева и невиданные монеты тусклых металлов, любуется выцветшими гобеленами, много веков висящих на этих стенах… рисует на полу или столах, выводя в пыли все, что видел. Особенно он любит рисовать двери, раз за разом чертя прямоугольник со старинной резьбой – несколько витых, дымных
    линий – и круглым пятном ручки. Это совсем не просто; в дверях что-то есть, и он чувствует это, пытается передать..но не может. Тогда ему становится зло и грустно, и он бесцельно бредет дальше, заводя повсюду музыкальные шкатулки с танцующими балеринами или плывущими по стеклянным озерам лебедями из пожелтевшей слоновой кости, и Дом наполняется потренькивающими мелодиями, почти неразличимыми между собой от старости. А он спускается вниз по глушащей шаги бурой дорожке, когда-то бывшей парчовой, привычно перепрыгивая выгнившие ступени, спускается в Холл.
    Там он садится на нижние ступеньки широкой Главной Лестницы, прислонившись к затянутым временем и паутиной резным перилам,
    и смотрит на Дверь, через которую когда-то попали сюда его родители - Дверь Наружу. Дверь прекрасна – огромная, двустворчатая, кованого железа, затканного косматыми паутинными потеками. Он жалеет, что не может нарисовать её как следует, и даже тихонько всхлипывает.
    Потом он неторопливо осматривает темно-зеленое сукно стен, потрепанное, местами висящие клоками, меченое памятью старых, давно пропавших картин – больших и малых, прямоугольных, овальных, квадратных…. Он часто гадает, что было нарисовано на этих картинах, а, может быть, кто. Он любит думать о этих людях, и часами воображает их жизнь – как они ходили по этой лестнице, как устраивали пышные праздники, грелись у камина, добывали плесневелый хлеб в кухонном чулане… и рано или поздно маленький мальчик, сидящий сейчас на отполированных временем ступенях, переводил взгляд на западную стену.
    Вся западная стена Холла была покрыта ровными шрамами, как будто кто-то обезумевший резал и резал ветхое сукно маленькой бритвой, и эти шрамы распухали, забивались пылью, превращались в подобие кармашков, наполненных белой пудрой. И снова что-то тревожное, грустное вспоминалось мальчику, он снова смутно, как через пыльные стекла, видел двоих людей, чертящих на западной стене маленькие белые палочки – по количеству истекших дней, видел двоих людей, кричащих о помощи, пытающихся сдвинуть с места исполинские створки Дверей Наружу...двоих людей, мужчину и женщину, и одежда на них постепенно становится такой же пыльной и выцветшей, как и все вокруг, а они рисуют вокруг себя защитные Знаки, прежде чем лечь спать на груду старых гобеленов, ищут и находят еду, и - черты их лиц, и без того неразличимые, все больше смазывались, и к двум их теням как-то незаметно прибавилась маленькая, ясная тень ребенка.
    Его тень.
    Они называли это вспоминать, и эти мысли раздражали его теперь. Он поднимался и шел наверх, по пути заходя во все комнаты, чтобы по Дому снова и снова ползла бренчащая музыка из старых шкатулок, заходя в бесчисленные ванные с крупным коричневым кафелем, грязном и в трещинах, и открывая краны, и слушая, слушая шум вяло текущей ржавой воды.


    Тяжелый звон, падающий с темных потолочных высот, стелющийся к паркету, цедясь осыпающейся штукатуркой, вздыхая тысячелетней пылью, ртутью растекается по комнатам – через щели под дверями, через дырявые стены. Это полдень – или полночь – пробили огромные напольные часы, стоящие в самой большой гостиной – огромные часы, дубово-черные, со стёршейся позолотой, с уходящим куда-то далеко в потолок маятником, с циферблатом, который невозможно увидеть, даже если взобраться на лестницу из стола и поставленных на него и друг на друга стульев. Может быть, у них и вовсе нет циферблата – только маятник, длинный, мерно взмахивающий секунды, крепившийся к самим звездам.
    Он не особенно интересовался часами; прислушиваться к их звону была лишь старая привычка, усвоенная от родителей. Ему самому неинтересно было знать, который час, он забывал само понятие часа. Он ел, когда был голоден, спал, когда от усталости слипались глаза – и часто вовсе не там, где были нарисованы ещё родителями Охранные Знаки – а там, где ему вздумается. Рисовал, когда ему хотелось. Радовался, когда получался удачный рисунок или бывала обнаружена новая комната. Злился, когда двери в пыли не получались такими, какими он хотел их сделать, когда вспоминал что-нибудь грустное, навязчивое, когда в музыкальной шкатулке замирала пружинка, и не было больше ни музыки, ни танцующих балерин.
    И вот однажды, шагая по Дому в весьма дурном расположении духа, при котором всякая мелкая жуть на его пути спешила побыстрее стечься в щели, он заметил нечто необычное. Дверь комнаты, которую он должен был миновать через пару шагов, был распахнута настежь; кроме того, на исцарапанный когтистыми следами паркет коридора ложились странные, рубинового цвета отблески.
    «Огонь», - вспомнил он. Так выглядели отблески от пламени камина, который не раз разжигали его родители. Сам он никогда не зажигал не только камина, но и огня вообще, кроме свеч - и поэтому немного удивился.
    Шаги были тихи, очень тихи, ведь каждый шаг его с рождения принадлежал пыли и скрипучим половицам. Сидящий на полу в комнате не заметил вошедшего.
    Мальчик не спешил обратить на себя внимание, рассматривая незнакомца. Тот, другой, тоже был мальчишкой. На первый взгляд они одних лет, но точно сказать было нельзя – второй мальчик сидел спиной к двери, погрузившись в созерцание костра, сложенного на полу из кусков мебели.
    Вошедший без шума так же тихо подошел к костру, обошел его, разглядывая незнакомца, и наконец сел напротив, по другую сторону огня.
    Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
    Потом второй мальчик сказал:
    - Привет.
    Вошедший обдумал эту фразу. Вскоре он решил, что необходимо ответить.
    - Привет.
    Голос у него негромкий, словно пыль, ведь он уже отвык произносить слова вслух. Но второму вполне достаточно было такого ответа.
    Опять молчание да хриплые, как голос живущего в Доме, цветки пламени.
    - Как тебя зовут?
    Этот вопрос потребовал более длительного раздумья. Задавший его незнакомец действительно был ровесником слушающего, и кого-то очень ему напоминал. Да. Он уже видел его однажды.
    Когда? Очень, очень давно, когда мама и папа ещё разжигали камин в маленькой гостиной.
    Где? В огромном, от пола и ввысь, зеркале в тусклой золотой раме.
    «Никогда, никогда не смотри в здешние зеркала» - говорили они ему. И обычно он без лишних слов слушался их. Но как-то раз, пробегая длинным коридором, он приметил тусклый блеск на стене. Подумав, что это, должно быть, какое-то украшение вроде щита или доспехов, он остановился и подошел ближе.
    И увидел сероватую завесу пыли, как везде и всюду в Доме. И собственное отражение за этой завесой.
    «Зеркало». Ему запретили смотреть в зеркала, и без дальнейших рассуждений он отвернулся, чтобы идти дальше.
    Точнее, хотел отвернуться.
    А отражение, темноволосый мальчик, кивнул головой и ушёл за раму.
    Это заставило его задуматься. Он не сказал о проишествии родителям, но взял маленькое зеркальце мамы, принесенное ею из Снаружи, и долго разглядывал себя. Его лицо не было похоже на лицо того, первого отражения.
    И вот сейчас он снова смотрел на это отражение.
    - Не скажу, - наконец ответил он.
    Второй пожал плечами, дескать, не очень и хотелось узнать.
    - А тебя как зовут? – спросил первый с некоторой подозрительностью.
    - Не скажу.
    Огонь горел, потрескивая. Сквозь щели в полу на костер и сидящих смотрело множество глаз.
    - Меня просили дать тебе вот это, - снова заговорил второй, доставая из кармана толстую металлическую трубочку.
    Первый взял предмет. Это был фломастер без колпачка, толстенный черный фломастер-маркер. Похожий был у его родителей. Именно им они чертили Защиту. Но теперь, он знал точно, этот маркер уже покрылся слоем пыли, и грифель его рассыпался горсткой черных ворсинок.
    - Зачем мне? – спросил он, поднимая глаза на второго.
    - Чтобы нарисовать. – отозвался тот.
    Первый провел на собственной руке толстую линию. Маркер был совсем новым, ярким, и выглядел в его руке и Доме не к месту.
    - Спасибо, - поблагодарил первый, поднимаясь.
    Второй с удивлением взглянул на него. Костер потухал, и пришлось подбросить ещё несколько длинных щеп.
    - А ты знаешь, что рисовать? – первый остановился уже на пороге.
    - Знаю. Дверь. – произнес он, не оглядываясь. Потом осмотрел настежь распахнутую дверь в комнату, отблески костра на ней, темноту коридорного паркета. Что-то новое, красивое в своей простоте и верности пришло ему в голову. «Открытую дверь».

SatoruRe:Дверичт 24 янв 2008 14:59:46
    Алиса в стране чудес. Часики внушительные такие получились. С пылью тоже все нормально, правдоподобно. Все очень даже хорошо. хотя некое ощущение, что финал не подходит к основному тексту все таки осталось.
Rowdy_GeistRe:Дверипт 25 янв 2008 02:00:33
    Мне как человеку, который проводит больше времени за рисованием, чем за написанием рассказов, удается сравнить ваш рассказ с тонким витиеватым узором, нарисованным острым грифелем карандаша. Четкий рисунок, без изъянов, завладевающий вниманием с первого взгляда. Мне очень понравилось. Высший балл.
БаневRe:Дверипт 25 янв 2008 04:16:50
    высший балл? А за что? Вы можете пояснить?

    лично меня позабавила первая же строка:
    "Ребенок сидел на пузатом, с вылезшими пружинами диванчике, и ножки его не касались пола."

    такой себе левитирующий диванчик)))

    Витиеватостей много, сюжет как манная каша расползается.
Rowdy_GeistRe:Дверипт 25 янв 2008 09:31:33
    Могу и пояснить. За небо - "потолок из ясной бирюзы", и траву - "пышный ковер изумрудного цвета", а еще за то, что мне просто понравилось. Мнение лично мое, никому его не навязываю))
БаневRe:Дверипт 25 янв 2008 12:20:42
    вот-вот. А не кажется ли вам, что подобные образы, метафоры и прочие синекдохи используют уже не одну сотню лет? Уж чересчур они поистерлись от частого использования. Это все равно что рифма "любовь-кровь" или "белоснежное поле раскинулось как скатерть".

    Лиза как-то делала статистическое исследование на тему графоманских штампов - оно там где-то ниже, лень искать. Поинтересуйтесь, вам будет интересно.
Rowdy_GeistRe:Дверипт 25 янв 2008 12:54:45
    Ммм, но по-моему я сказала, что мне и так понравилось) Может подобные образы уже и устарели, однако что-то новые образы никто придумать не спешит, причем такие, которые будут так же хорошо помогать описанию) Исследование посмотрю)
БаневRe:Дверипт 25 янв 2008 13:26:06
    Вы не поняли. Одна из задач писателя - уметь находить нужные и единственно правильные слова для наиболее точного изложения своих идей мыслей. Если будете писать как все, типа,"штамповать нетленку", то нового ничего не скажете и не напишете.
Rowdy_GeistRe:Дверипт 25 янв 2008 13:29:33
    Прошу прощения, вот теперь понятно)

А вы что думаете?
Имя
Пароль Войти
E-mail
Код
Тема
Текст

(Выделите текст)
К списку

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru